Звезды разгораются и гаснут, каждый день, может быть реже, а люди — они вечны. Мне было страшно. Нам обоим спирало дыхание, той ночью, под слепящим светом прожекторов, когда хотелось плотно закрыть руками глаза, чтобы не слепнуть, и в лесной темноте, когда не видны даже собственные следы. Мы стремились к новой мечте, без оглядки бежали от тяжелого груза жизненных неудач, были вынуждены пробираться сквозь заросли деревьев и высокой травы, чтобы не угодить в лапы смердящих злостью охранников. Шаг за шагом, с выключенным фонариком, под настороженные голоса людей в форме. Охраняемая дорога шла параллельно нашей тропе, на расстоянии случайного выдоха, если считать напряженный опасностью воздух. Мы видели их и слышали, наступали на шелестящие ветки и замирали в ужасе быть замеченными.

Впервые за долгое время Ксюша молчала. Подозрительно закрываясь от мира, витала между романтикой и безразличием. Не понимал, о чем размышляла в моменты спокойствия и тишины, когда мы делали всё сообща, в гармонии с тишиной и звуками красноречивой природы, которую мы будили той ночью, поднимаясь наверх. Карабкались по следам первых путников, рисковавших жизнью ради будущих поколений.Окружающий гору обогатительный комбинат постоянно сжимал кольцо охраны, сажая буддистов на привязь, отлавливая мечтателей-пилигримов денно и нощно, так нам рассказывали, шла настоящая война подобно бандитским переделам десятилетней давности. Разве что люди стали серьезнее, а оружие прошло уже не одну горячую точку. Преувеличение правит миром, думал я. Но ничего не мог поделать с окружающей нас действительностью.

Мы шли параллельно старому газопроводу. С одной стороны здесь относительно безопасно, ибо стрелять в зоне риска настоящее безумие, но с другой стороны – эпический фейерверк мог стать последним зрелищем, увиденным в нашей жизни. У страха глаза велики. Ксюша полностью извелась, мы думали, путь в монастырь будет легким, вымощенным благими намерениями или хотя бы асфальтом. Но его строили буддисты, поэтому таким тяжелым испытаниям удивляться не стоило. В конце концовпридорожные фонари остались далеко позади, голоса охраны замолкли, и два безнадежных туриста отправились в ночную пустоту, искать монастырь на горе. Почти как в Хоббите, только у нас был весь набор гениталий.

Ксюша устала идти, мы были в обычных кедах.

         — Понеси меня. – Сказала она.

И еще несколько глупых слов, на которые мне было наплевать в прямом смысле, сгибаясь от походного рюкзака, забитого нашими вещами и килограммами еды для одичавших монахов.

Зачем мы решили идти к буддистам? Глубокой ночью, без карты и обаятельного проводника? Мы знали, что ответ ждет наверху, на расстоянии десяти километров и двух разорванных парах обуви. Первый привал мы устроили в два часа ночи, выпили все запасы воды и спрятали самые тяжелые вещи, чтобы собрать их на обратном пути. Её глаза были самыми красивыми на расстоянии всего живого от нас, невидимые в ночи, но такие прекрасные, какими небыли никогда. Мы поднимались держась за руки, преображаясь в ночи. Видели друг друга не наяву, а разумом, сердцем и чувствами. Ощущали биение сердца, соединялись воедино внутри собственных тел. Когда глаза не справляются – сердце дорисовывает всё остальное. И у него это чертовски хорошо получается.

         — Я устала. – Сказала она. Или я. Мы оба устали.

Вторая бессонная ночь делала наш вечер волшебным, опьяняя эмоциями и наполняя моментом, происходящим здесь и сейчас, без будущего и прошлого. Только я, Ксюша и лес, в котором ходили кругами, заблудившись без компаса и интернета. Нам приходилось приспосабливаться, искать дорогу, включать собственные мозги. Время, проведенное без Гугла, поражало своей плодотворностью. Мы как юные следопыты шли напролом через поваленные деревья и песочные насыпи, спотыкаясь об острые валуны и сбивая ноги мелко-рассыпанным щебнем. В ночной темноте, под звуки огромных грузовиков, копошащихся в глубоком карьере под каменной горой, мы карабкались вверх.

Голод и сильный ветер наступали на пятки, плели безумные интриги за нашими спинами, будили животных, испуганных нашим присутствием. Звезды попрятались в небесные норы. Большие тучи заволокли уральские горы кафтаном, закрывая небо от наших назойливых глаз, устремлявшихся вверх. Невидимые силы заманивали на освещенный участок склона с яркими верхушками деревьев и белой светящейся в темноте тропинкой, манящие как светлый мираж в пустыне беспробудного мрака. Там опять могли оказаться охранники или рабочие комбината, но желание хоть на минуту почувствовать себя зрячим, увидеть окружающую природу и нащупать теплые вещи из рюкзаков перевешивало все страхи. К великому счастью там оказался обезлюдевший кусок асфальта и лестница, торчащая из самого края горы.

Это была смотровая площадка. Открывающая чудесный вид на огромный железорудный карьер, лежавший у наших ног. Мы устроили необычный привал над пропастью, над самым краем площадки, с которой отцы-основатели гордо следили за строительством горного комбината. Теперь он приходил в запустение, но котловина карьера всё расширялась подобно раковой опухоли освещенной мощнейшими прожекторами, залитой бархатным желтоватым туманом из мириад невесомых частиц каменной пыли, высыпающейся из эшелонов поездов, курсирующих по кругу с самого дна карьера наверх, к его подножию и дальше на комбинат к доменным печам, выплавлять из руды всякие ненужные вещи. Поезда и комбайны казались крохотными как муравьи, людей попросту не удавалось увидеть.

Ксюша навалилась на меня своим жарким телом, чтобы согреться в обычном смысле и уравнять температуру наших сообщающихся любовных сосудов. Мы облокотились на поручни выпирающей смотровой площадки, в километре над подножием горы и еще в километре над низшей точкой карьера, прямо над поездами, кружащими в дикой спирали по бесконечной железной дороге пытаясь выбраться из воронки, похожей на рукотворные врата в другой мир, направленные в самый центр земли в надежде докопаться до смысла жизни. Одновременно из кратера поднимались четыре эшелона и столько же опускались. Мы висели на одном лишь поручне, на свой страх и риск, доверяя судьбу в руки случая и этой прекрасной ночи. Опьяненные высотой и диким головокружением до тошноты и боли в ушах. Магический свет прожекторов, направленных вниз рассеивался туманом из пыли, создавая великолепное межгалактическое зрелище, несравненное ни с чем по размерам и незаконностью наших действий, желтое волшебство притягивало наши тела подобно летящим на огонь мотылькам, потерявшим смысл жить дальше. Вокруг то и дело пролетали эти безумные насекомые, падали вниз от бессилия и превращались в туманную пыль. Нам требовалось идти дальше.

Напялив поверх футболок тонкие свитера — все, что взяли с собой в небольшой романтический поход, не подумав о ночных заморозках, покрывших нашу одежду увесистым слоем инея. Мы не готовились ко всем капризам природы, чтобы не отстать от стремительно уходящих вдаль приключений. Не думая о сегодняшнем вечере и завтрашнем дне, чтобы не испугаться раньше времени и опустить руки, не отказаться от своей мечты, имея все возможности для её достижения.

         — Мне холодно. – Говорила Ксюша.

         — Делай короткие шаги. – Отвечал я. – И побежали быстрее.

Увесистый гром заглушал наши скованные слова. Начинался холодный весенний дождь.

         — Что мы делаем в этой глуши? – Спросила она.

         — Сама же выбирала место на карте. – Ответил я.

         — Не честно. Я же не знала, как здесь страшно и холодно. И жутко темно.

         — Ну что поделаешь…

Дождь шел неспешный, скорее создавая сырость, нежели вымывая из-под ног почву. Он растворял иней, мешая одежде высыхать на ветру, леденящее чувство, самое жуткое. Вопреки ситуации наши эмоции оставались позитивными и хорошими – это единственная возможность не заболеть гриппом или воспалением лёгких – отгонять негативные мысли. Наступал момент усталости от острых ощущений, которые выжимая твой разум до последней капли, открывают душу для настоящего счастья. Которое не обрести сидя на диване и не купить за любые деньги. Мы обретали его на подступах буддийскому монастырю на вершине горы. В три часа ночи в этом прослеживался некий глубинный смысл.

Казалось, что монастырь был моей выдумкой, образом, который обозначал наш тернистый путь к просветлению, одной из невидимых в темноте дорог к счастью, которыми уложена вся наша жизнь. Это приятное ощущение мурашек по голове, потому что он действительно существовал и ждал новых путников.

         — Ты потащил меня.

         — Но ты же не отказалась. – И я добавил. – Мне некого больше позвать.

         — Да? Ну, это довольно мило. Никто кроме меня. Почти комплимент.

Она такая смешная, казалось, она не может любить. Не всем дано испытывать чувства, не всем дано от них пострадать. Постепенно мы теряли всякие силы, напряженно карабкаясь в темноте, и говорили обо всём подряд, отдавшись в заботливые руки наших мыслей и голосов.

         — Андрей, я тебя ненавижу.

         — Я знаю.

Мы держались за руки, согревались. Спотыкались и виляли по ровной тропе, оставляя шлейф из выложенных вещей, чтобы хоть как-то облегчить наш груз и найти обратную дорогу, собирая их на спуске к подножью.

         — Я серьезно. – Говорила она.

         — Но ты пошла со мной, не в первый раз. Между прочим, это опасно.

         — В тебе что-то есть, пытаюсь понять, что именно… давай сменим тему.

Она просто игралась, наверное. Заскучала и пошла на прогулку с первым встречным – так я подумал. Плевать как мы познакомились, абсолютно неважно как знакомятся люди, главное как они расстаются. Иногда я пылал негативом и грустью, был настроен чертовски неправильно. Аморальный паразит на теле родных и близких людей. Маленькая волосатая опухоль на раковом теле девушки Ксюши. На таком красивом и таком раковом теле. Нет, он ничем не болела. Просто была еще хуже меня, две черные дыры шагали по траве, держась за руки, притягивая весь негатив вселенной в надежде, что когда-нибудь он иссякнет, закончится в закромах нашего мира и рассосется и начнет притягиваться ахуительный позитив, который сделает нас лучше. Мы ебаные природой глупцы.

Знаете, это не исповедь. Просто люди путают причину и следствие. Люди – это все мы.

         — Ты меня любишь? – Спросила она.

Мы ждали, когда мир предложит нам счастье, нарежет маленькими кусочками, чтоб было легче жевать и принесет на блюдечке с алмазной каемочкой. Жили в сказке о золушке, не понимая, что и золушка, и принц, и злая мачеха, и туфелька, и тыква и крысы и даже конченые шлюхи, вырезанные из сказки в последний момент – всё это мы. Нет ничего кроме тебя или меня, сказка внутри нас, а не снаружи. Но рабская депрессия и негатив постоянно мешали быть объективным. Я думал, Ксюша не отличит глубокие чувства от подгоревшей наспех яичницы.

         — Ты меня любишь? – Спросила она.

Но если задуматься… А кто может их отличить?

Часть 2.

Я потерял сознание в километре от вершины горы. Оказалось, я просто уснул на ходу и медленно скатился в какую-то яму. Четыре часа утра.

Тучи рассеялись, и виделся далекий рассвет, прямо за силуэтом величественного монастыря над нашими головами. Ночное безумие протекало на уровне забытья, мы казались друг другу чужими, казались родными, ощущали подмену тел, витали у охраняемых врат нирваны.

         — Да. – Ответил я.

         — Чушь собачья. Ты сраный мудак.

Чем ближе к цели, тем выше ставки. Мы постигали душевное равновесие, черные дыры наших сердец засасывали сами себя, превращаясь в мельчайшую клетку организма, которая умрет при следующем делении на ноль. Я набирался позитивом и высокомерием ко всему остальному, вдыхал невидимые частички утреннего счастья. Новый день и новая жизнь.

Мы доползли в монастырь в полудреме, улеглись на кухне посреди досыпающих ночь монахов, насквозь мокрые от сырости и дождя, пытались уснуть под лучами весеннего солнца.

         Подъем. Сон откладывался до лучших времен.


Мы выползли за бодрыми монахами обратно на свежий воздух, распорядок дня висел на стене, и кроме работы в нем не значилось ничего.

         — Работа для буддистов. – Говорила она.

         — Мы тоже обязаны. – Не верил я в собственные слова.

         — Пошли за большой камень. Подальше от подозрительных глаз.

         — А вдруг нас увидят монашки?

Вообще-то понятия очень условные. В монастыре жили одиннадцать человек, в числе которых две девушки, настолько же опрятные, насколько и верующие. Остальные были монахами, а точнее лишь половина, практикующие послушники. Еще половина была добродушными пилигримами, прятавшимися в далеком монастыре от собственных тараканов, жизненных неурядиц и прочей бытовой хуйни, не красящей человека. Монастырь не был тюрьмой или религиозной воскресной школой для бедных детей, скорее он казался трудовым лагерем, в котором каждый человек — хозяин жизни, решает собственные проблемы на свежем воздухе в единении с трудом и природой.

         — Побежали быстрее.

Пока мы искали уютный уголок для милого единения, познакомились со всеми постояльцами. Были вынуждены им помогать, таскали воду и камни, выкапывали землю и поднимали на вершину горы, не верили собственным глазам. Ощущали безумие, которое могло быть только истинным наслаждением, чистым как капля пота от шести выпитых кружек чая. Вначале мы испугались, позабыв о выяснении отношений. Лентяи, которые раз в день с трудом поднимают глаза перед телевизором, здесь, в этом священном месте, трудились не покладая рук, будто снова принимали наркотики. Такое счастье можно сравнить только с ними. Один из местных обитателей, бывший наркоторговцев, который хотел изменить жизнь к лучшему, увидел во мне торчащего джанки. Настолько невероятно счастливым я выглядел.

         — А знаешь, я передумала с тобой говорить. Смотри какой красивый парнишка.

Чем сильнее мы отдалялись, тем крепче становились чувства. Казалось, я начал постигать глубочайшую истину. Ту самую, которая всегда где-то рядом, в глубине её глаз, стоячих передо мной 24 часа в сутки и настолько привычных и родственных, что я разучился смотреть вглубь, искать то новое, во что они превращаются. А ведь химические процессы не останавливаются даже при температуре сто градусов по фаренгейту.

         — Сделай мне самый нежный массаж.

         — Ты действительно любишь меня?

         — Идиот.

Мы пытались прятать эмоции от посторонних монахов и работяг, но я настолько обезумел от недосыпа и голода, что начал понимать многие вещи. Его величество буддизм во всей красе – ты его даже не чувствуешь, не окунаешься в религию, а он вытягивает тебя из трясины и отмывает от накопленной за многие поколения грязи, аккуратно и незаметно, как мама, укрывающая ночным одеялом. Теплым одеялом счастья от накатывающих волн доброты, которыми хочется захлебнуться и опуститься на соленое дно океана придуманного, но безальтернативного счастья.

         — Я тебя тоже.

         — Заткнись и целуй, идиот.

Я думал, Ксюша не может любить. Думал, что влюбленные должны быть похожими на меня. Очередное опасное заблуждение. Мы тратим целую жизнь на познание этого великого чувства, пытаемся совладать с ним, анализируем ощущения, усмиряем эмоции, растрачиваем отведенные нам часы. Остаемся в тени собственного Эго и не узнаем главного. Я вдыхал вкуснейший горный воздух.

Мы любили друг друга. Это выглядит не так пафосно, как звучит, но ранит сильнее, чем об этом говорят. Я извращал чувства с каждой новой интрижкой, стал циником, который не хотел ничего понимать. Даже того, что Ксюша испытывала всю гамму эмоций. Она как могла ничего не скрывала, а я как мог ничего не заметил.

         — Почему с тобой так сложно?

         — Потому что со мною ты настоящая.

Я узнавал в Ксюше себя, живущего несколько лет назад. Не понимал тогда, как любимая может не реагировать на мои чувства, не понимал, почему в любви должен кто-то страдать. Теперь же я погружался в нирвану вместе с одухотворенными постояльцами монастыря, слушал их истории жизни, поражался их воле и тяге к совершенствованию. Там жили самые добрые и чистые люди в мире, даже нарушавшие прежде закон. Особенно нарушавшие прежде закон были самыми добрыми и чистыми людьми в мире. Я окунался в их души, упиваясь красотой нашей жизни. Смотрел на Ксюшу и чувствовал её любовь. Мне было непривычно, меня щекотало от удивления. Обычно любовь – это кофе без сахара, химия, которую испытываешь сам, а не то, что испытывает другой человек. Я наконец понимал, что чужие чувства нихуя не заметны. Даже когда знаешь о них, не задумываешься всерьез об этих вещах. Главный парадокс человечества. Глупость и грех, из-за которых люди стареют и умирают.

         — Не отпускай меня, не отдавай никому. Хорошо?

         — И ты меня.

Я так долго не придавал значения её словам, что перестал замечать очевидного. Казалось, что романтика – это фикция, шутки человека не знакомого с настоящими чувствами. Это невыносимо, я эгоист, в которого некому бросить камень. Никто не может посмотреть на мир глазами другого человека и понять глубину его чувств.

         Каждый любит как может, но все равны перед богом. И страдают все одинаково.

Мы прожили в неудобном уюте несколько дней, вечерами просиживая в библиотеке за чайными церемониями и болтовней. Мы устали, растянули все мышцы, но светились от счастья, сидели вокруг Ламы Докшита, слушали его истории о войне, о жизни в Тибете и строительстве собственного монастыря. Отдыхали после тяжелого рабочего дня, кушали рис и вдыхали ароматные благовония вперемешку с табачным дымом. Буддистам нельзя бухать, но можно обкуриваться до кислотных слёз радости. Когда всё покрыто курительным смогом, воздух приятен наощупь, мягок и шелковист, погружает в приятные сновидения за медитацией в позе лотоса. По ночам приезжали туристы с гитарами и свежими новостями из мира, который терялся в глубинах сознания.

Мы не хотели возвращаться домой, во вселенную черных дыр, обратно к людям и негативу, который они источают. Мы были сломлены в хорошем смысле этого слова, нашли ответы на вопросы, о которых даже не знали. Обменяли своих омерзительных гусениц на одухотворенных бабочек. Нельзя было думать, что девушка или парень не любят тебя больше собственной жизни лишь потому, что они выражают чувства неизвестным тебе языком. Надо придавать больше значений каждому слову и действию близкого человека, видеть в них скрытый смысл.

Как всегда мы боялись что-то испортить, поэтому портили всё. Боялись показаться слабыми, ошибиться и стать осмеянными, и поэтому не делали ничего. Она любит меня – повторял я себе. Истина, кружащая вокруг тебя роем слов и эмоций, истина, о которой узнаешь совершенно случайно.

         — Она любит меня.

         — Он любит меня.

Отвлеките разъяренные небеса, мы возвращаемся обратно на землю.

 

Cover image © Carlos Cruz