ГЛАВА 1.

Первые лучи далекого солнца готовы наполнить комнаты утренним светом. Через пять минут густой тропический лес перестанет шуметь мокрыми листьями в уходящей тени под заревом отражений зеленых гор и безмятежных дождевых облаков, принесших сезон дождей. Я приветствую изменившуюся погоду встречным взглядом, ловлю её неуловимый взор на себе и желаю доброго и чистого утра. Она всё такая же свободная, пролетает мимо с шелестом лесных крон, ласкает щеки, волосы и складки хлопковой одежды, проносится дальше со скоростью триста шестьдесят пять дней в год. И наконец затихает, природа делает молчаливый реверанс, слушая биение моего сердца, вдыхает полную грудь своего чистого воздуха, и наконец, выпускает солнце из тени, будит всех живых существ разом, наполняя их звуками бесконечный тропический лес, подобно будильнику, звенящему за моей дрожащей спиной, разгоняя мурашки по коже.

Я выключаю будильник, всегда просыпаюсь перед его звонком, перед тем, как что-то произойдет, перед началом жизни по-расписанию, заглядываю за кулисы девственно переодевающейся природы. Нет ничего прекраснее, нежели находиться там, куда ты не должен был проникать. Где никто не ожидает тебя увидеть. В таком состоянии мир идеально искренний и правдоподобный. Я несколько минут прозябаю в фантазиях.

Затем следует завтрак, в нашей круглой беседке, окруженный дождем. И беседка, и домик, и весь окрестный лес принадлежит моему учителю, старому Ламе. Он кладет неочищенный рис на блюдце и ломает кусок серого хлеба специально для меня. Не помню, сколько мы здесь живем, я уже сбился со счета. Не помню и чему я учусь. Никаких юридических отношений, всё произошло случайно, как и должно было случиться. Мы не обсуждали конкретные вещи – это плохая привычка для людей, пытавшихся учиться у Ламы. Слова – лишь формальности в мире ветра и тишины, мы не заключали договоров, я просто поселился в гостевом домике, потому что Лама знал, что я должен там поселиться. Потому что так должно было произойти.

Я заедаю рис мокрым хлебом и вспоминаю, как забрел на эту часть леса без денег, брошенный у реки Нан после неудавшейся вечеринки с незнакомыми людьми мутного цвета кожи. В месте, где река впадает в водохранилище Сирикит. Я потерял все материальные ценности – деньги и телефон, чтобы найти место, которое искал всю последнюю жизнь. Должно было так случиться, что я нашел гораздо больше. Лесной домик со старым согнутым человеком. Который впрочем, сильнее и здоровее меня.

Мы доели, провели медитацию, отправились собирать хворост из еще сухих завалов и схронов, пока лес окончательно не превратился в заболоченные джунгли с лягушками, змеями и крокодилами. Непривычно заниматься зимними заготовками в середине весны, когда впереди долгожданное лето. Но сезоны поменялись местами. Здесь вместо зимы – рай земной, подаренный людям за хорошее поведение, а вместо лета – дождливая слякоть, пронзающая сыростью насквозь, подаренная людям для сравнения с теплым сухим сезоном, иначе было не понять, какой из сезонов – хороший. К обеду мы закончили все дела.

И сидели промокшие у жаркой печки в большом деревянном зале, обвешанном довоенным японским гобеленом со сказочными сюжетами древней смешанной мифологии.

— Тебе пора уходить. – Неожиданно заявил он.

Лама не был типичным заложником буддийских учений, он представлял собственную школу, был единственным её представителем. Собирал только самое интересное из религий, книг, мантр, и даже хоку. Воспитывал в себе собственную духовность и учил меня делать также.

— Ты обучился уже всему. – Сказал он.

— Но, я так не думаю… А в чем дело? Я не сижу на шее.

Ламу звали Сакда, но я никогда не обращался к этому смуглому старику по имени. Понятно, что любые мои слова предназначались именно ему, в этом крохотном дацане посреди горной тиши, мне больше не с кем разговаривать. Меня звали «Ты», его звали «Вы», коротко и понятно. «Вы можете поделиться чаем?», «Вы хотите, чтобы накопал больше грибов?», «Вы уверены, что самые целебные грибы растут в змеином болоте?», «Вы умеете сбивать жар и выводить яд?»…

— Вы хотите сказать, что я вам надоел?

— Ты мне надоел еще в первый месяц, но сейчас я хочу сказать – не осталось вещей, которым я могу тебя научить.

— Вы не говорили мне вещей, которых я раньше не знал.

— Хочешь много непонятных слов – иди в институт как мои внуки. Я говорю, что ты готов продолжить свой путь. Ты впитал всё, чем когда-либо дышал мой дацан. Услышал все звуки, отскакивавшие от его деревянных и тростниковых стен, понимаешь…

— Вы можете поделиться чаем?

Он был действительно великолепен. Старик наверняка подкладывал горсть наркотиков при каждой заварке, но в мире змей и летающей жужжащей лихорадки, это не вызывало моей озабоченности. В конечном счете некоторые из веществ Ламы были целебны, да и не все лекарства готовят из куриных белков, бывают действительно безумные вещи, которые случайно оказались в рамках закона. Поэтому натуральная медицина, тонизирующая и бодрящая дух, не могла не радовать.

— Еще чашечку, пожалуйста.

Мы конкретно подсели. Но учения Ламы иначе не воспринять. Это часть ритуала, без добавления химии и генно-модифицированных лженаук вроде ортодоксального даосизма или современного капитализма. Приправы также были наивкуснейшими. Китайская соль с добавлением специй, растущих только на высокогорных вершинах.

Очевидно, что я не хотел уходить в большой мир страхов и эмульгаторов. Но я рассказал уже все анекдоты и спел все песни из кинофильма Брат. Наша совместная жизнь подходила к логическому финалу.

— Вы же знаете, сколько глупостей я натворил. Я поведал о них всё, каждый вечер вспоминал истории отношений, произошедшие в прошлом и будущем. Вы даете пустые советы и прогоняете, толкаете меня на скучную жизнь в нищете, бессмысленной и беспощадной как сама любовь.

— Договорим завтра. – Пробурчал он и отправился в покои за толстой стеной и тяжелой бамбуковой дверью, за которой невозможно было услышать, чем занимался этот смуглый старик в самом рассвете сил. Его мышцы выглядели крепче моих когда я увлекался плаваньем, в своей прошлой жизни. Которая как оказалось тесно связана с настоящей и будущей. Именно тогда мы с Ней познакомились – несколько лет назад, когда я походил на нормального человека, действительно было на что бросить девичий взгляд. В прошлой жизни.

— Спокойной вам ночи.

— Не забудь нарубить дров на неделю вперед. Одному мне будет тяжело это делать.

Вот куда меня прогоняет старик. К ней. В прошлую, или будущую жизнь, я толком не знаю.

Восхитительные описания погоды хочется заменить погружением в мой полный сомнений внутренний мир, но кого это интересует. Нет ничего красивее поросших зеленью гор позади и на фоне леса, бесконечного как надежда на лучшее. На достаточной высоте воздух не скрывает в себе выбросы человеческих загрязнений, он чист и разряжен как разум после месяцев пребывания в нем. Даже река Нан, впадающая нисходящими потоками в водохранилище не отвлекает своим порывистым журчанием, демонстрируя невольным слушателям свое изменчивое настроение. Таков окружающий мир, словно вытаскивающий тебя из собственного тела, делая каждую клетку организма признанным экстравертом. Я рублю дрова и думаю о своем будущем, думаю деревьями, стоящими вокруг, думаю стремительно нисходящим фёном, задувающим прямиком в засыпающую долину. Он моментально сушит меня от дождя и греет своим теплом. Я не хочу покидать это чудное место.

Я думаю лишь о себе. Я буду уговаривать старика оставить меня. Я стал легким как пушинка и прибавил в весе. Внизу, в городе, это невозможно.

Но есть одна вещь, которая хуже всего вышесказанного – я боюсь всё испортить, в который раз начинать всё сначала.

— Вы не должны оставлять меня пока остается так много неразрешенных проблем. – Сказал я старику на следующий день. Мы красили самые древние и памятные Ламе деревья белой краской от насекомых и промазывали маслянистой жидкостью. На солидной площади вокруг маленького дацана, я на секунду подумал, что мог видеть эту композицию растительности в любом фильме про восточные единоборства и тренировки посреди джунглей. Кто знает, какими боевыми искусствами владеет этот старик.

— Вы могли бы научить меня Ушу, для этого потребуется много времени.

— Тебе это не надо, сын мой.

— Почему вы не рассказывали о вашем поясе?

— Не забалтывай меня, и не взывай к доброте. Нам надо прощаться.

— Но мы были такой хорошей командой.

— Я собрал твои вещи.

Он не должен меня прогонять. Оказавшись на свободе, я сразу же побегу к ней, к этой девушке.

— Помните, я рассказывал об одном человеке? Мне кажется, я еще не готов предстать перед ней.

— Поживи пока в другом месте. – Удивился старик.

— Не существует никаких других мест. Для меня, по крайней мере.

Мы снова завели разговор про человеческие слабости, про боязнь всё испортить и страх перед всеми остальными страхами, загоняющий в ловушку бездействия. Я еще не готов. Никто не вправе диктовать мне условия пока живет в своей собственной шкуре.

Буддизм назвал бы меня эгоистом.

Индуизм назвал бы меня эгоистом.

Даосизм назвал бы меня эгоистом.

Конфуций плюнул бы мне в лицо.

Старик плюнул мне в лицо, как только мы докрасили последнее старинное дерево.

— Возьми себя в руки. – Прокричал он. – Никому не выпадает счастье находить цель в жизни, терять её и находить снова, безумное множество раз. Никому кроме тебя, самому недостойному этого человеку!

Лама был не так прост, как кажется, его взгляд впервые меня напугал. К счастью для меня, я эксперт по человеческим взглядам наравне с ленью и бездельем.

— У тебя дар портить всё вокруг, ничего не теряя. Всё что ты делаешь – портишь собственную жизнь, безуспешно и неумело.

— Знаю! – Помню, я упал на колени. – Именно поэтому я завис в этом дурацком месте! Я впервые в жизни не ошибаюсь! Уже несколько месяцев.

— Хватит строить из себя неуравновешенного юношу. Ты пришел сюда не таким. Четыре месяца назад в твоих глазах горела искра, теперь она горит лишь на словах, неслышных сквозь пелену помутневшего взгляда, утонувшем в бесконечно зеленой зоне повышенного комфорта. – Сказал он.

Я просто запутался. Это слишком тяжело – учиться без уроков, познавать без экзаменов и проверок душевного состояния, без закалки веры и тела. Лама подсел ближе, он становился искренним. Кажется, я сумел прогнать суховатого старика, смотрящего в любую сторону, лишь бы не на меня. Я думал, он просто не хочет делиться опытом.

— Хватит копаться в себе и пить отвары из сушеных грибов. Скоро ты сойдешь с ума, и тебе перестанет быть интересен оставшийся мир за пределами моего дацана.

Лама подсел еще ближе, обнял меня крепкой рукой. Он с облегчением наконец-то смотрел мне в глаза.

— В отличие от нашего разбалованного мальчика, я в состоянии бороться со своим эгоизмом. – Он провел рукой по моим волосам. – Я никого раньше не прогонял.

Его действия и слова заставили снова задуматься. Нас покрывал теплый ветер с горных вершин, опускающийся вниз к реке и дальше по склону в закутанную туманом равнину вдалеке у морских берегов, где посреди копящей вечерней жизни, посреди миллионов людей, меня ждет человек особый, особенный.

— В тебе живет несколько личностей. – Продолжил он. – Они борются как тигр с медведем в нескончаемой схватке посреди ветра над бездонным ущельем потерянного времени.

— И победит тот зверь, которого ты кормишь мысленно, сомнениями и предрассудками. Откормленный окончательно, он воспрянет духом и набравшись сил одолеет второго зверя. Победив, он набросится на тебя и уничтожит физически и морально. Спящий мыслитель против бегущего вперед глупца. – Говорил он. – В тебе борются противоположности. Оставь их в покое, не корми никого.

Старик обнял меня так сильно, что я чувствовал его сухое дыхание кончиками взволнованных губ.

— Я не знаю в чем смысл жизни, но точно не в том, чтобы искать в ней смысл. Перестань задавать вопросы и сам всё поймешь. – Сказал он.

— Ты должен идти. – Прошептал Лама мне прямо в лицо.

Все эти месяцы, погрязшие в труде и отсутствии каких-либо учений и религиозных обрядов, старик пытался избавить меня от задумчивого облика, морил духовным голодом, чтобы вытащить на поверхность ненасытные желания и драйв действовать чаще, чем думаешь. Избавлял ученика от самокопаний и лженаук.

— Вся наша жизнь ошибка, если смотреть под неправильным углом. – Шептал он мне в лицо, касаясь его своими крепкими как мускул губами. – Ты ведь сам понял. Понял и научился.

Затем Лама поцеловал меня.

Я готов был отпрыгнуть, но его тяжелые руки сжимали мои вялые плечи. Он выждал долгую паузу, накрывшую нас с головой, каждого по-своему.

— Моим самым эгоистичным желанием было бы просить остаться здесь навсегда. – Сказал он. Поэтому я прогоняю тебя. Честное слово. Говорю как эгоист эгоисту.

— Лучше ошибаться, чем бояться открыть глаза. – Отпустил он.

Я с трудом выпутался из бездуховно-платонических объятий, испуганно подбежав к своим вещам на ступеньках крохотного дацана, построенного Ламой, испытывающим ко мне странные чувства. Не знаю, чем я привлекаю людей. Непостижимой изменчивостью, или добродушной стабильностью, я не знаю. Но оставаться здесь пропало всякое желание – он победил. Есть человек гораздо более молодой, чем Лама, на другом конце страны. Она не знает где я нахожусь и что делаю. Наверное, это ужасно – пребывать в неведении и скучать одинокими ночами посреди многомиллионного города, наполненного огнями чужих сердец, проносящихся на байках по улицам в поисках утешения на ночь или на всю оставшуюся жизнь, большой разницы для них не имеет. Для летящих к тебе сквозь теплый ветер, спустившийся с гор к морскому побережью, для готовых приклонить руку и сердце к маленьким задумчивым ножкам, пребывающим в загадочном неведении.

Жизнь кипит своими горячими огоньками, а я чуть было не изнасилован старым религиозным отступником. Почти во всём Лама прав, думал я, спускаясь по узкой лесной тропинке вниз к водохранилищу Сирикит и небольшому рыбацкому поселку с грунтовой дорогой и транспортом.

ГЛАВА 2.

Очисти разум и восстанови душевное равновесие, избавь людей от своего небрежного вида на несколько месяцев, запрись на засов, очисти окружающую среду, собери своё внутреннее дерьмо в кулак, переработай в безобидный желудочный сок и выплесни его наружу. Не держи в себе. Я изливался криками без остатка, поднимал невесомое эхо над бесконечной пустошью горных деревьев. Орал в лицо свободе от заточения и доброволно-принудительного труда, кружась посреди стволов, похожих на сосны в компании Балу и Багиры, чувствовал себя главным героем бродвейского мюзикла, победившим своими криками дикого зверя. Летел вниз по склону, спотыкаясь о торчащие над землей корни, кружился колесом сансары, набивая шишки и синяки. Всё было в радость. Некоторые эмоции невозможно сдержать.

В дацане я прятался не от страхов. Иногда от человека требуется самое малое, самое трудное, невыполнимое – ничего не портить. В жизни, в творчестве, в отношениях. Я снова вспоминаю её. Вспоминаю наше общение – идеальное и ужасное одновременно, разговоры на неизвестном никому языке. Мы жили с ней душа в душу и боялись что всё испортится.

Если долго не ссориться между собой, появляется сомнение – живёте ли вы наяву, или остаетесь фантазией в чьей-либо голове. Не мудрствуя лукаво мы сами создали все проблемы и разъехались восвояси, таков сценарий человеческих отношений – расходиться по углам прежде чем поругаться, чтобы охладить перегретые отношения. Контролируемая ядерная реакция, которая не дает взорваться к чертовой матери.

Несколько месяцев я жил без неё. Она не знала о моих приключениях. Я тоже о них не знал, просто жил в домике у старого Ламы-буддиста, пока зашкаливший градус душевного одиночества не заставил меня вернуться к единственной во всём мире девушке. В этот же самый день она почувствовала, что время пришло, и решила найти меня, довольно хороший знак – мы подвластны одной стихии.

От рыбаков легко добраться до ближайшей почтовой станции, оттуда попуткой до города и наконец, магистральным автобусом до предместий Бангкока и аэропорта с бесплатными телефонными разговорами по всей необъятной стране. Первый шаг в цивилизацию после долгих месяцев отшельничества – кажется, я никогда отсюда не уходил. Еще вчера обедал куриными крылышками в KFС, ходил в кинотеатр на Кристофера Нолана, пользовался услугами дешевых прачечных. В любой стране мира, говорят к хорошему быстро привыкаешь. На самом деле быстро привыкаешь ко всему. Главное увидеть это глазами. Привычки наворачиваются со скоростью света.

Вокруг света. Что угодно.

Я позвонил своему другу из Паттайи очень вовремя, просился приютить меня на нижней половине кушетки или на кухне, но Саша улетал на нашу малую родину, пытаясь впарить кому-нибудь переплаченную на несколько месяцев вперед аренду небольшого домика. Мой звонок был как нельзя кстати, я с радостью взялся за посильную ношу проживания в пустеющих квадратных метрах тепла и уюта. Надо было всего лишь прогуляться через ненавистные джунгли Бангкока до ближайшего интернет-кафе, вспомнить логины и пароли, купить авиабилет на имя Александра в счет оплаты проживания в его домике и радостно рукой вдаль уходящего Боинга малазийских авиалиний.

Надо было готовить жилище к приезду гостей, убирать паутину, давить муравьев и отделять мусор от предметов одежды, выбрасывая лишь первое, иными словами готовиться к приходу в мою жизнь прекрасного.

— Привет.

— Привет. — Ответ говорил о том, что она соскучилась.

— Узнала?

— Конечно.

— Как твои дела? — Я дал знать, что безумно скучал.

— Хорошо, а твои? — Она злилась на мой внезапный отъезд.

Телефон в доме отключен за неуплату, я звоню с таксофонного аппарата на другом конце улицы с карточки быстрой оплаты.

— Я писал тебе письма. – Извинился за долгое отсутствие.

— Они до меня не дошли. – Строила из себя обиженную сквозь душевное ликование и восторг.

— Знаю, я привез их с собой. – Извинился в последний раз.

— Что ты хочешь от меня услышать? – Она отбросила оборону и растаяла в моих телефонных объятиях.

— Я услышал это уже.

— Ты ничего не хочешь сказать? – Она сверяла наши биологические часы.

— Хочу. – Сказал я этим словом обо всех чувствах, которые меня распирали.

Мы понимали всё, что хотели сказать. Со стороны это напоминало беседу двух мимов со связанными руками, только меньше косметики на пылающих страстью лицах.

— Я с подружкой в Паттайе.

— Я знаю, приезжайте в гости.

— Она записалась на духовные практики в горах, там всё серьезно.

— Отлично, я тебя жду.

Все четыре месяца.

— Ну пока, увидимся. – Она меня тоже.

Некоторые люди пишут роман из своей собственной жизни. Некоторые люди обманывают, не верьте им – лишь мы единственные писали роман, проживая его наяву.

В доме царил уют и порядок, список дел уменьшался. Я снова почувствовал себя служкой, живущей в высокогорном дацане, в моменте, когда требовалось хлопотать по хозяйству, пока на уличном фонаре не выйдет иссохшее масло, успеть убрать комнату, пока Лама сдерживает своё сексуальное напряжение. Гематофилия всплывает в моей памяти. Некоторые вещи лучше забыть, в некоторые места лучше не возвращаться.

Звонок в соседскую дверь.

Она.

Стоит под дождем.

Я.

Выбежал под дождь.

Пылкая встреча… только в фантазиях, мы просто стояли рядом, возможно взялись за руки. Я смотрел в эти глаза, она смотрела в те. Не существовало других событий, кроме первой минуты, учебники истории нагло обманывали. Мы пребывали в одной из множества жизней – посвященной лишь стоянию под дождем, возможно обнявшись, возможно с радостью или счастьем. Сингулярность человеческих отношений.

Тучи расходились в моих заболоченных мыслях, но сгущались на беспощадном тропическом небе, это становилось дурной традицией – мы и дождь, мы и снег, мы и торнадо, мы и падение луны в меланхолии Ларса фон Триера. Хорошая погода улетучивалась при наших встречах, наверное, мы впитывали её целиком, без остатка, довольствуя окружающих людей опустошенными небесами, разграбленными двумя маленькими созданиями там внизу, посреди луж и угрюмых лиц окружающих. Мы были этими божьими созданиями.

Мы строили собственный мир из обломков большого мирка, который миллиарды людей называли своим домом. Мы нагло их обворовывали, прикрываясь дождем, снегом, и эпатажем Ларса фон Триера.

— Проходи, чувствуй себя как дома. Свет включается со второго раза, микроволновка настроена жарить поп-корн, мусорное ведро стоит за раковиной.

— Не нервничай.

Всё было просто как дважды два. Я разложил её вещи и документы, подготовил ноутбук для подачи анкеты на китайскую визу, приготовил немного еды в засохшей сковородке на завтрак, обед и ужин, заказал огромный круг пиццы с морепродуктами и купил пирожки на вечернем закрывающемся рынке, разложил всю еду на кухонный стол.

С тех пор в доме готовила только она.

С тех пор прошло пятнадцать восхитительных дней.

Я могу назвать любые дни своей жизни восхитительными.

Лучше них могут быть только дни будущего.

— Тебе удобно?

— Мне нормально.

Вначале мы строили из себя влюбленную парочку, погрузившуюся в отпуск от домашней рутины и северных дождей, плавали, бегали, валялись в кровати, наслаждаясь прекрасной стабильностью нерегулярных отношений, затем она составляла сюжет о своих путешествиях в наш совместный журнал. Это заняло еще несколько чудных мгновений, которые внезапно оказались тремя целыми днями.

Мы не ели сосиски, зато жарили рис с овощами, и заедали фруктами, диковинными яблоками и надоевшими ананасами. Трудно было поверить, что живешь не с нахмуренным стариком, а прекрасной девушкой.

Следующую неделю она готовила китайскую визу. Пока оставался весомый повод жить вместе, мы ни в чем себе не отказывали. Главное не копаться в разгорающихся пылким костром отношениях, чтобы не обжечься отлетающим угольком.

— Тебе хорошо?

— Мне удобно.

Мы прожили еще несколько дней. Дела были завершены, вопросы еще не созрели, очередной самый лучший момент в жизни. Всё прекрасно. В своей брошюре под названием «Каждый момент в жизни – самый лучший» я обязательно остановлюсь на этом подробнее, но тогда наше время улетало как жаворонок, насытившийся родительским теплом, пищей, неожиданно оперившийся и обретавший свободу.

— Тебе нормально?

— Мне хорошо.

— Давай закажем столик в Мантре. – Предложил я.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

— Это единственное, чем мы еще не занимались.

— Привносишь разнообразие?

— Не говори, что ты этого не хотела.

Летающие в воздухе свечи, прозрачная тюль и маленькие диваны, словно сошедшие с фестиваля Venus 2014. Оттуда же сошли приветливые официантки. И повара – так я подумал, увидев наш праздничный вегетарианский ужин, заботливо украшенный морской капустой, водорослями и политый слезами детей работников скотобойни.

— Приятного аппетита.

— Кушай, дорогой.

ГЛАВА 3.

Мы отмечали её день рождения. Надеюсь я всё правильно помню — официант преподнес 25 красных роз, я подарил оставшиеся безделушки, заиграла музыка и мы погрузились в романтическое небытие с фужером свежевыжатого апельсинового сока на мягком диване с красными занавесками поверх дымки завистливых взглядов окружающих и нарастающих темпов биения вечерних минут. Время хорошо проводило нас. Мы сидели рядом.

Третий день рождения вместе.

После первого мы решили встречаться.

После второго — расстаться.

Хронология нашей жизни, сжатая в пару слов.

— Ты помнишь, как всё начиналось? – Спросила она.

— Нет.

— Как мы впервые увиделись.

— Нет.

— Помнишь, в чем я была одета?

— А этого я действительно не помню. – Удивился и посмотрел в её глазки.

Она рассказала, в чем была, в какой одежде, неописуемо. С чем сравнить не знаю, это личное. Отправная точка из бесконечного сна в самое начало начал, восхитительный образ, засевший в желудке, но стершийся из памяти. Я слушаю красочное описание и представляю её перед собой, школьницей в броской одежде, невероятно красивой. Маленький дикий ангел, выброшенный в наш мир за грехи, которые совершила специально, чтобы насладиться красотой человеческой жизни вдали от рая.

Любой фильм с Бренданом Фрейзером, если бы он сменил пол.

— А помнишь, в чем был одет я?

— Ахаха, ты смешной.

Ресторан закрывался с последними посетителями под утренний запах морских водорослей, выброшенных приливом на берег восходящих лучей южного солнца, под ностальгические разговоры, переходящие в утопию, надежду, сожаление, надувательство и наконец, в блистающую дифирамбами антиутопию.

Трагедию расставаний.

Мы не смогли придумать себе дальнейшего занятия в нашем уютном гнездышке на берегу океана, снимаемого круглый год и переходящего как почетное знамя по кругу от одного друга к следующему, лишь бы аренда платилась вовремя. В этом домике мы сделали всё что могли, наши пути расходились вновь. Важные дела, всё как обычно, она должна была уезжать к подруге, маме, на работу, на учебу, на отдых, куда угодно, это не важно.

— Почему всё так сложно? – Не спросила она.

— Потому что всё серьезней простых свиданий с танцами и цветами. – Не ответил я.

— Насколько серьезней? – Не спросила она.

Я и не ответил.

Мы вышли из ресторана, прогулялись по мокрой набережной в сторону холмистой дороги, уносящей свои прерывистые полосы в далекую пустоту, сквозь время и расстояния. Здесь она и должна была уезжать. Никто этого не хотел. Просто бегство, от себя, меня, и еще нескольких миллионов людей, живущих в этом городе. Она уезжала и мы прощались.

— Что я делаю не так? – Не спросила она.

— Что я делаю не так? – Не спросил я.

Вот от чего я прятался в высокогорном дацане, жил вместе с отшельником долгих четыре месяца. Я слишком молод, чтобы понять многие вещи, как настоящий буддист я не знаю почти ничего. Там в горах я пытался найти уязвимое место в наших отношениях, которое заставит меня облажаться и всё испортить, но такого места не находилось, никакие земные законы не помогали мне и не действовали. За четыре скучных месяца я понял только одно – отношения наши созданы не на земле.

Заканчивался третий день рождения вместе. После первого мы сошлись, после второго расстались. Это пугало не больше комариного укуса в джунглях, полных тропической лихорадки.

В отличие от прошлых именин мы уже не могли расстаться и смотрели в будущее с надеждой, благодаря которой проделали долгий путь, поработали над ошибками. Теперь мы не могли повторно сбежать друг от друга или поссориться, ведь страхи делают нас сильнее. Люди боятся жить. Они боятся жениться, чтобы уйти от развода и делёжки имущества. Пока у нас есть силы, мы будем бороться сами с собой — ничего не делать, чтобы ничего не испортить.

Мы не придумывали ничего нового. Мы не подписывали договора, не скрепляли узами послушания. Птица в клетке умирает, птица в облаках – бессмертна.

Но рано или поздно приходится взрослеть.

Становиться серьезней.

Лучше поздно, чем рано.

Можете называть меня сумасшедшим.

Как пожелаете.

Но лучше не стоит.

Не судите обо мне за красивые глазки.

И её тоже не трогайте.

Её…